Украденная демократия

На этом моменте стоит остановиться, поскольку он (а именно: присвоение «демократии» новоиспеченными «демократами») стал самым существенным в последующем свертывании общественной активности «демократического лагеря». По сути, большинство тех, кто требовал «демократии» на улицах, на выборах и в забастовках, имели весьма приблизительное понимание о содержании этого понятия. Вначале демократия ассоциировалась с лозунгами «Вернем власть народу/», «Долой бюрократию!»,«Вся власть — Советам!». Затем с подачи либеральных демократов к этим лозунгам добавились требования рыночных реформ. В тот момент для многих рынок означал социальную справедливость (достойную зарплату, отмену привилегий номенклатуры, «справедливое перераспределение», «гарантию социальных прав»), экономический рост и всеобщее благосостояние (как на мифическом Западе).
Демократический союз держался вплоть до путча августа 1991-го и даже до распада СССР в декабре 1991 года, но общественное участие становилось все слабее и под конец поддерживалось исключительно призывами «демократов» к мобилизации против «консерваторов», а затем «красно-коричневых». К моменту падения Советского Союза у «общественных» демократов уже имелись серьезные сомнения относительно направления движения, в котором они участвовали, а вокруг термина «демократы» уже появились первые кавычки. По мере того как значительная часть лидеров вливалась в структуры новой власти (в кабинеты, экспертные группы, становились депутатами), движение ослабевало. А когда «демократические» и «рыночные» реформы начали осуществляться, демократическое движение как социальное окончательно пошло на убыль, поскольку население стало испытывать на себе последствия «шоковой терапии» 1992 года.
Расстрел Белого дома в октябре 1993 года поверг «общественных демократов» в настоящий и глубокий шок. В 1994 году, когда автор этих строк проводил исследование среди бывших «уличных демократов», он обнаружил, что половина из них ушла в профессиональную политику или сделала околополитическую карьеру. Большая же часть из оставшейся половины вовсе перестала принимать активное политическое участие в общественной жизни (они либо стали заниматься «своими делами», либо ушли в бизнес). Те, кто остался, проявляли активность в оппозиции «демократам», которые «эксплуатируют народ под видимостью демократии», или «аферистам и буржуям, которые управляют от имени народа»9.
В целом же период 1989-1991 годов очень напоминает то, что мы наблюдаем с 2005 года, — с той лишь разницей, что социальный и политический контекст в то время был более благоприятным. В те годы поступалиявные сигналы об ослаблении контроля со стороны власти (причем они были однозначно восприняты большим числом инициативных людей). Существовали обширные ассоциативные структуры (отчасти унаследованные от советского прошлого, отчасти появившиеся с подачи перестроечной власти). А раскол во власти между демократическим и консервативным лагерями способствовал поддержке демонстрантов частью властных кругов. Но эта первая волна мобилизации отличается от нынешней еще и тем, что сам коллективный и публичный протест был формой самоосвобождения и самоутверждения, актом преодоления страха и демонстрацией человеческого достоинства. Причем позитивное восприятие уличных или забастовочных выступлений было широко распространено, в том числе благодаря «гласности» и развивавшейся демократической прессе.
Наконец, еще одно существенное отличие времени перестройки состоит в элитарном характере мобилизации: огромную часть демократических активистов составила интеллигенция: активизировались писатели, публицисты, ученые, высококвалифицированные профессионалы, студенты. Даже забастовочное движение было интерпретировано некоторыми социологами как дело «рабочей элиты»10.
Однако именно эти деятели (из «элиты») быстрее других ушли с улиц и с производства сначала в профессиональную политику, а затем в бизнес. Интеллигенция и новые предприниматели вместе с победившей на демократической волне частью советской номенклатуры стали новой правящей элитой и начали заботиться о защите своей «демократической» власти от «угрозы возврата назад». Тон ведущих СМИ и публичных выступлений политиков и околовластных интеллектуалов в отношении демонстраций и вообще низового гражданского действия резко изменился. Демонстранты и протестующие стали олицетворять реакцию и реваншизм, звучали призывы поддержать Ельцина как «единственного гаранта против хаоса и экстремизма» в борьбе с «красно-коричневой угрозой». Лидеры демократического движения, тем более, если они вошли во власть, резко изменили дискурс. Народ, по мнению многих, оказался «не готовым к демократии» из-за «ментальности люмпена», «невежества масс».А демонстрации и забастовки стали синонимом безответственности, опасности и дебилизма: «Народ не созрел, он предпочитает кричать на улицах, чем идти голосовать», «Демонстрации опасны, это власть толпы и масс, не способных к принятию политических решений», «Я не хочу пережить Октябрьскую революцию 2917 года, народ должен остаться пассивным», «Хватит бастовать, пора работать’»11 8 Гордон Л., Клопов Э. Перестройка и новое рабоче4е движение. // Через тернии, М: Прогресс, 1990; Леечик Д. Забастовочное движение шахтеров 1988-1991 гг. // Социологические исследования. 2003. №10. С. 111-120.4 9 Интервью с «общественными демократами» первой волны (взяты в апреле 1994 года). Полевое исследование Карин Клеман об уличных демонстрациях в Москве 1987-1994 годов.10 Гордон Л. и др. Шахтеры-92. Социальное сознание рабочей элиты. М.: Прогресс-комплекс, 1993.

Нет меток для данной записи.

Comments are closed.

Реклама

Рубрики:

Реклама

Статистика:

Meta