Е. Ш. Гонтмахер о «новых неформалах»

В феврале 2008 года состоялась презентация результатов исследования «Общественные объединения нового типа»49, проводимого под руководством директора Центра социальной политики Института экономики РАН Евгения Гонтмахера. Благодаря этому (наверное, из-за известности главного автора в высоких либеральных кругах) впервые в научных, и медийных кругах заговорили о появлении в России (начиная с 2005 года (датирование совпадает с нашей оценкой)) нового типа, общественных объединений. Поэтому спасибо Евгению Шлемовичу за то, что он придал хоть какую-то публичность низовым гражданским инициативам.
Материал для исследования собран методом мониторинга СМИ (в том числе и нашего сайта — 1Ы.ги) и анкетирования участников гражданских инициатив.
Приветствуем то, что команда Гонтмахера уловила объект и не свела общественные инициативы к совокупности НКО. Во многом выборка соприкасается с нашим собственным полем. В рамках исследования были составлены паспорта на 228 инициативных групп, которые отвечали критериям авторов: реальная самоорганизация группы граждан, неполитический характер, причина самоорганизации — конкретная проблема взаимоотношений с местной властью, устойчивый характер самоорганизации, появление не ранее 2005 года. Общее число людей, охваченных этой новой формой общественной деятельности, оценивается в несколько сотен тысяч человек.
По нашим же оценкам, число инициативных групп в России намного больше, чем 228. Авторы исследования не очень четко формулируют, что такое «устойчивый характер самоорганизации». Устойчивость определяется через проведение «неединичных мероприятий». Но если под мероприятиями понимать не только уличные акции протеста, но и сборы подписей, собрания во дворе дома, встречи с депутатами, подачи исков в суды, участие в общественных слушаниях, то практически любая инициативная группа не ограничивает свою деятельность одним-двумя-тремя случаями коллективных действий. Большинство людей, не имея опыта общественной деятельности, «на ощупь» ищут пути решения проблемы, и происходит немало событий, пока сформируется группа и обнаружится путь к успеху. Только в Москве известны около сотни жилищ-но-экологических инициатив (разделить эти два аспекта в данном случае нельзя), которые выступают против уплотнительной застройки, переселения в другой район, вырубки лесных насаждений, нарушения прав на выбор управления своим домом. На основе мониторинга ИКД мы с уверенностью можем сказать, что инициативных групп в масштабах всей России, по крайней мере, не менее тысячи. Кроме того, непонятно, почему профсоюзные самоорганизующиеся инициативы не попали в выборку.Но разница в оценках масштаба явления не столь важна. Гораздо важнее отметить качественные изменения в содержании и процессе общественной активизации. Что же отмечают авторы?
Они определяют круг самых больных проблем, вокруг которых чаще всего возникают общественные объединения. И этот круг соответствует нашим собственным наблюдениям и подтверждает тезис о том, что люди включаются в коллективные действия, реагируя на попрание прав в самых чувствительных сферах повседневной жизни.
С констатацией того, что инициативные группы собираются вокруг харизматичного лидера, можно отчасти согласиться, поскольку мы сами уделяем огромное внимание роли лидеров. Но, во-первых, лидеры бывают не только харизматичными. И во-вторых, сказать, что лидеры хариз-матичны — еще не значит объяснить, откуда они взялись, как они действуют и почему они взращивают именно низовые гражданские инициативы. На самом деле у команды исследователей, видимо, не хватало информации об этих лидерах, не хватало общения. Об этом говорят фразы интервьюеров, что активисты часто были «насторожены и напуганы». Здесь вопрос не о боязни активистов, а о простых мерах предосторожности, когда из Москвы приезжают некие «эксперты» и расспрашивают об источниках финансирования, членстве, методах действий… В условиях жесткого прессинга со стороны властей, а также учитывая априорное недоверие к «московским экспертам», реакция лидеров неудивительна. Это поле труднодоступно, и мы располагаем бесспорным преимуществом, будучи активистами. Если бы интеллектуалы в целом проявили больше гражданской активности и повернулись лицом ко всем этим инициативам, нет сомнений в том, что двери широко открылись бы перед ними.
В числе мотиваций к участию авторы исследования называют две главные: реакция на попытки государства или мошенников отнять личную собственность (когда «есть что терять») и активное личное сочувствие и сопереживание в связи с попираемым общественным интересом. Кроме того, значимую роль играет неудовлетворенность людей тем, как соблюдаются их права. С последним утверждением трудно спорить: у истока подавляющего большинства гражданских инициатив есть опыт столкновения с «произволом» (отнюдь не только со стороны власти, но еще и бизнеса).
Но у нас есть основания критиковать предложенные формулировки двух первых групп мотиваций. Во-первых, они на практике неразделимы человек, участвующий в коллективных действиях для защиты того, что у него пытаются отобрать, обычно «растет» до понимания общего интереса (своей группы), если не общественного интереса (что станет предметом наших размышлений в последней главе). То есть пренебрежение власти (и опять-таки бизнеса) к общественным интересам задевает в той или иной степени всех участников низовых движений, а не только «правозащитников». Во-вторых, невозможно свести непосредственные интересы, которые люди готовы защищать, к частной собственности. Помимо собственности есть человеческое достоинство, самоуважение, минимальная социальная стабильность, возможность передвигаться, лечиться, дышать свежим воздухом, получать нормальные деньги за свой труд. Это правда, что активизировавшиеся граждане не маргиналы; как мы показали, они сумели обеспечить себе некоторое (шаткое) благосостояние. Но главное -они приобрели веру в то, что они сами чего-то стоят.
Скептическое отношение вызывает и название, под которое загнаны активизировавшиеся люди. «Новые неформалы» вызывают ассоциации с неформальным движением рубежа 80-90-х годов. Но, как мы попытались показать в исторической части, нынешняя волна общественной активности достаточно радикально отличается от перестроечной волны. Нынешние же «неформалы» не имеют с тогдашними почти ничего общего, за исключением того, что они не хотят или не могут получить официальный статус в виде регистрации или юридического признания.
Однако самым спорным тезисом является утверждение о том, что «новые неформалы» — это представители формирующегося среднего класса. Зачем нужно было здесь упоминать об этом мифическом, но любимом либералами классе, понятно. Но неубедительно. Может быть, если выбрать такие инициативы, как движение обманутых соинвесторов или движение автомобилистов (и не случайно о них говорят относительно больше, чем о других инициативах), они в чем-то соответствуют мечте либеральных интеллектуалов о среднем классе. Но в целом, повторим, участники низовых движений — это люди, которые только в последнее время, с трудом и без гарантий, смогли нащупать почву под ногами. Это люди, чьи доходы позволяют им сводить концы с концами, но они подвержены социальным рискам. В иерархии социальных классов российской социологии они находятся ниже среднего класса. В нашей терминологии это огромный пласт социально уязвимых групп.В целом же исследование остается описательным (представлен портрет «новых неформалов») и мало объясняет процесс общественной активизации, ее причины и значение. Основной теоретической линией, кажется, выступает теория структуры политических возможностей вкупе с экономическими предпосылками. Теоретический посыл сформулирован следующим образом: с одной стороны, рост благополучия (в связи с экономической стабилизацией) и формирование среднего класса, с другой массовая коррумпированность государства и перекрытие институциональных возможностей для «неполитического использования энергетики» (5ЙГ) ЭТОГО СЛОЯ.
В этой формулировке ярко проявляется главный замысел Гонтмахе-ра50: разделить движения на социальные и политические, причем в строгом смысле этих слов. Он выделяет три типа активности:
1. «бытовая»: вокруг одной проблемы;
2. «правозащитная»: активисты, занимающиеся решением не только своих проблем, но и «чужих»;
3. «политическая»: те, кто требует гражданского контроля над властью.
С этим разделением нельзя согласиться, поскольку границы между типами крайне размыты и почти отсутствуют. Одни и те же люди перемещаются из одного в другой в зависимости от ситуации и продолжительности опыта. Кроме того, здесь философский вопрос: что считать политикой? Ведь политикой может быть все, что касается принятия решений о коллективной судьбе какого-то сообщества. А если считать политикой позиции относительно власти, то мы уже отметили явную тенденцию к политизации активистов, начинающих как «бытовые активисты». Вся общественная значимость новой волны активизации как раз в том, что изобретается новая политика, новые формы встроенное™ обывательского мира в политическое пространство. Социальные движения в нашем понимании — это не «неполитические движения», а движения-носители новой политики.
По этому пункту наши позиции расходятся, скорее всего, по идеологическим мотивам. Гонтмахер жалеет о том, что «энергетика» зачаточногосреднего класса не может реализоваться в экономике и других неполитических сферах, а тратится на экономически невыгодные и политически неперспективные протесты (либеральная позиция). Мы, со своей стороны, приветствуем начало процесса преодоления политического отчуждения большинства части населения (демократическая или социал-демократическая позиция). 49 Гонтмахер Е., Шаталова Е., Бачманова И., Львова Е. «Новые неформалы». Общественные объединения в современной России. Ы±р:/Лл™^НЪега1.ш/агас1е.а8р?Кшп=74650 Он четко ее озвучил на презентации доклада Карин Клеман о рождающихся социальных движениях в Франко-российском центре гуманитарных и общественных наук (ИНИОН), 2 декабря 2008 года.-’См.: Ьпр://йи1.ги/по<1е/8050

Нет меток для данной записи.

Comments are closed.

Реклама

Рубрики:

Реклама

Статистика:

Meta