Подход в терминах политического контекста и его ограниченность

Подъемы и спады общественной активности могут быть связаны с изменениями политико-институционального контекста.
Согласно одному из основных направлений социологии социальных движений, таковые появляются в зависимости от «структуры политических возможностей»1. Последнюю разные авторы трактуют по-разному. Наиболее известное определение принадлежит Дугу МакАдаму2, он перечисляет четыре критерия: открытость или закрытость институциональной политической системы, сплоченность или раскол властвующих элит, возможность или невозможность заключения союза с частью элит, репрессивные возможности государства или, наоборот, его способность реагировать на общественные требования.
Если в анализе развития политической системы в России опираться на эти четыре пункта, придется признать, что после некоторого ее освобождения, которое произошло в конце 1980-х — начале 1990-х годов, дальнейшие изменения в России вызывали постепенное сужение политических возможностей. Первая волна общественной активизации проходила одновременно с борьбой внутри советских элит и завершилась разрушением советской политической системы, однако пришедшая ей на смену постсоветская система становится все более закрытой для инициатив «низовых» гражданских образований.
Однако структуру современных политических возможностей можно рассматривать иначе: с одной стороны, перед «невхожими» в правящую элиту захлопываются двери официальной политической системы, акции непарламентарной политической оппозиции жестко пресекаются, а в околовластные органы кооптируются лояльные представители «гражданского общества», но с другой — перед «неприсоединившимися» открывается огромное поле для ведения самостоятельных действий.
К неприсоединившимся относятся все обычные граждане, которые пытаются организоваться для защиты своих прав, возмущены «беспределом» представителей власти и потому лишены всякого желания проявлять лояльность к ней, и стремятся в первую очередь повлиять на ближайшую окружающую среду, в силу чего скептически относятся к чисто политической оппозиции. Нельзя сказать, что пространство действий «неприсоединившихся» имеет четкие границы: гражданские инициативы могут в некоторых случаях пересекаться с инициативами официальной власти, лояльной общественности или радикальной политической оппозиции. Это обширная, гибкая и динамичная констелляция общественных инициатив, которые действуют прагматически и исходя из обстоятельств. Именно такую картину мы наблюдали с 2005 по 2008 год.
И все-таки поле деятельности низовых социальных движений преимущественно лежит по ту сторону официальных институтов власти. Сверхцентрализация и монополизация власти, с которой граждане сталкиваются в своей непосредственной практике, заставляет их отвергать эту власть , и пересматривать свой взгляд и на саму власть, и на проводимую ею поли-тику; Активисты говорят: «Власть сама заставила нас стать бойцами за справедливость».
Еще одна характерная черта нынешней политической системы (условно говоря, «путинской») — пафосный официальный дискурс, который, как становится очевидно, не совпадает с действительностью. Эта черта объясняет и тот факт, что граждане массово поддерживают существующий режим и лично главу государства, и то, что все большая часть населения отказывается это делать. Причина в том, что Путин сумел вернуть легитимность политической системе, апеллируя к тем ценностям, которые соответствовали ожиданиям и чаяниям большинства людей. Однако, сталкиваясь в реальности с тем, как эти ценности воплощаются в жизнь, люди обнаруживают несоответствие официального дискурса и действительности. О каком «наведении порядка» идет речь, если чиновники коррумпированы и злоупотребляют своей властью? Где «диктатура закона», если законы (даже недавно принятые) не соблюдаются или трактуются в пользу чиновников, строителей или работодателей? Эти несоответствия подрывают доверие населения к идеологической оболочке режима. Многие из наших рядовых активистов не так давно еще голосовали за Путина, сегодня они его жестко критикуют.
Люди утрачивают патерналистские иллюзии после того, как они на собственном опыте смогли убедиться, как выглядит «забота» государства. Однако с таким испытанием сталкиваются далеко не все, а с проявлением «произвола» государства, как правило, встречаются люди, которые уже начали активизироваться и требовать соблюдения их законных прав.
Если рассматривать политический контекст еще шире, то главной предпосылкой к подъему общественной активности можно считать новый виток постсоветских реформ. Именно 2004 год положил начало самым крупным реформам в социальной сфере, которая является самой чувствительной, так как непосредственно затрагивает повседневную жизнь каждого человека.
«Шоковая терапия» 1992 года, несомненно, дестабилизировала жизнь людей, но она воспринималась как неизбежная и переходная мера, которая гарантировала процветающую рыночную экономику в будущем. Кроме того, перемены, затрагивали прежде всего экономическую, а не социальную сферу — и в глазах населения ответственными за обнищание были «олигархи» и прочие инициаторы этой затеи, а отнюдь не «государство» или «власть». До тех пор пока реформы затрагивали сферы, наиболее удаленные от обыденной жизни, население могло легко укрыться от них в частном пространстве, тем более, если учитывать традиционное разделение российского общества на «них» (власть) и «нас» (низы)3, которое на протяжении 1990-х годов только усиливалось. Но с того момента как реформы коснулись общественных услуг и коллективных благ, государство заявило о себе в повседневной жизни. С наступлением на социальные права (монетизация льгот, новый Жилищный кодекс, новый Градостроительный кодекс, реформа образования) власть наступила на частную жизнь людей. Путь к гражданской мобилизации открылся.
Нельзя также забывать о том, что для большей части населения, которая лишь недавно преодолела черту бедности — а это основная часть «новых активистов», — любая дестабилизация их положения или покушение на приобретенное хрупкое благосостояние означает риск вернуться назад. Именно социальные реформы угрожают устойчивости положения людей этой категории — монетизация льгот отнимает у них «запасную подушку безопасности», жилищная реформа угрожает их жилью, а градостроительная реформа отнимает у них землю.
«Структура политических возможностей» в нынешней России является противоречивой: с одной стороны, она подавляет гражданские инициативы, а с другой — стимулирует их возникновение.
Таким образом, политико-институциональный контекст задает лишь общие рамки для коллективных действий, а его структура находит свое отражение в их конфигурации.
Некоторые авторы критикуют объективистский структуралистский подход к понятию политического контекста и выдвигают в качестве определяющего фактора субъективное восприятие политических структур акторами. Другими словами, даже при объективно неблагоприятной «структуре политических возможностей» люди могут прибегнуть к массовым коллективным действиям, если они считают, что систему можно сломать. Например, изучение Чарльзом Курцманом4 иранской революции показало, что, накануне революции иранский народ видел в государстве сильную репрессивную машину, поэтому он относился к политической оппозиции все более и более серьезно, в конце концов люди поверили в вероятность ее победы и это сделало революцию возможной. Курцман наряду с другими исследователями отдает приоритет восприятию, эмоциям, ценностям и ожиданиям акторов, то есть субъективной реальности. «Если шанс — это своего рода дверь, то тогда общая теория социальных движений рассматривает случаи, когда люди понимают, что дверь открыта, и проходят в нее. Иранская революция, видимо, и есть тот случай, когда люди видели, что дверь закрыта, но считали, что оппозиция достаточно сильна, чтобы открыть ее. Получается, что иранцы сами сумели открыть эту дверь» 5.В нынешней России мало кто сомневается в том, что дверь прочно закрыта, и поэтому биться лбом о закрытую дверь мало кто решается. Данное обстоятельство объясняет общую пассивность подавляющей части населения, однако оно не отрицает возможности зарождения социальных движений. Во-первых, люди могут прорваться через другие двери, расшатать петли или использовать иные ходы — именно на это указывает распространение таких форм коллективных действий, как самоорганизующиеся сообщества или самоуправленческие структуры. Во-вторых, нельзя исключить возможность возникновения субъективного ощущения, что дверь можно открыть. Это тем более вероятно в период экономического кризиса, который ослабляет влияние власти. На данный момент российские активисты не еще не осознали, что они способны разрушить существующую систему, однако у них есть чувство гражданской силы и понимание, что существующий порядок неприемлем.
В целом наш вывод остается прежним: субъективно воспринятый или объективно существующий политический контекст формирует лишь общие предпосылки к коллективным действиям. 1 См., напр.: Таггои^ 5. Рошег щ Моуеюет: ЗосЫ Моуетепв, СоПесйУе Асйоп аш! РоШсз. СатЬгШяе, Еп#1апс1: СатЪгМде Ш1уеш1у Ргезз, 1994.
2МсАйатО., МсСапЪу О., 2аШМ.М (ейз.). Сотрагайуе Регзресйтез оп5ос1а1 Моуететз. СатЪпс1§е: СатЪгШде ишуегагу Ргезз, 1996.3 «Обычные люди не верят, что они могут повлиять на правительство, но, с другой стороны, правительство не может вмешаться в их жизнь» — цит. в Козе ШсЬагй, МиЫег ШШат & Наегр/ег. Сесгёп§ Кеа1: 5ос1а1 Сарйа! т РозГ-СоттигшС Зоаейез // ЗШсНез т РиЬНс РЫку, 1997, № 278. Р. 9.4 Кигятап СН. Тпе 1гашап Кето1игдоп // ТЬе 5ос1а1 Моуетепсз Кеас1ег: Сазез апс! СопсерГБ
/ .Шоосттп апб ХМЛазрег (ей.). ОхГогй, В1асЫе11 риЬНзЫп§, 2003.
5 Киггтап СЬ. Ор.аг. Р. 112.

Нет меток для данной записи.

Comments are closed.

Реклама

Рубрики:

Реклама

Статистика:

Meta